Главная | Регистрация | Вход
Персональный сайт Владимира Проскурина
Поделитесь
Меню сайта
Категории раздела
Памятники культуры и религии Алматы [27]
Архитектура,городская археология, книжные сокровища, достопримечательности
Туризм, краеведение, экскурсии [17]
Историко-географические очерки [23]
Туркестан. ЖЗЛ: годы, имена, судьбы.
Казачество в Азии [26]
Летопись Заилийского края [28]
Дайджест прессы [22]
Домашний архив [9]
Наш видеозал [4]
Вход на сайт
Логин:
Пароль:
Поиск
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • /li>
  • Статистика

    Онлайн всего: 5
    Гостей: 5
    Пользователей: 0
    Главная » Статьи » Историко-географические очерки

    От Бунина до герцога Альбы

    От Бунина до герцога Альбы:

          Приятельский разговор двух Михаилов, художника

     королей   Вербова  и короля языка трубадуров   Мейлаха  

         Странно думать, что некоторые «модели» портретиста  Вербова были уже известными людьми в конце XIX века. История этого художника могла бы напоминать историю художника Чарткова из гоголевского «Портрета» – сохранившиеся ранние его вещи обнаруживают некоторый талант, растерянный в бесчисленных портретах князей мира сего. Но в отличие от злополучного гоголевского героя, он, не дожив до ста лет нескольких месяцев, благополучно окончил свои дни в собственной квартире, служившей одновременно мастерской, на 97-й улице в Нью-Йорке. Рассказ его, по крайней мере, интереснее его живописи. .Наша беседа состоялась в 1990 году, за шесть лет до смерти М.А. Вербова.

         - Расскажите, пожалуйста, немного о Вашем происхождении. Где Вы родились?

         - Я родился в 1896 году в Екатеринославе, на Украине. Мне очень хотелось бы дожить до двухтысячного года, чтобы очутиться в третьем тысячелетии, к тому же, я бы тогда оказался одним из немногих, кто жили в трех столетиях! А еще бы я хотел хоть на неделю воскреснуть в двадцать втором столетии, чтобы узнать, чтó художественные критики будут говорить о двадцатом веке, веке полного уничтожения искусства. Вот если Вы поедете куда-нибудь подальше на запад, там еще существуют настоящие, прекрасные художники, а в таких городах, как Нью-Йорк, Чикаго и особенно Лос-Анджелес,  где больше вольнодумства, от искусства уже ничего не осталось.

         - Кто были Ваши родители?

        - Мой отец был замечательный человек, который, на мой взгляд, всю жизнь занимался не тем, для чего был создан. У него был один из лучших баритонов, какие я когда-либо слышал, и к тому же, он был очень красив. А моя мать была самой ревнивой женщиной на свете, она не пустила отца на сцену. Он стал промышленником, вступив в дело своего двоюродного брата. Наша семья владела Сулюктинскими угольными копями, которые до сих пор эксплуатируются, поставляя уголь везде — от Самары до Ташкента (10.).  Но я к ним теперь, разумеется, никакого отношения не имею. Может быть, если будут возвращать собственность, я что-то и получу. Но более всего я хотел бы вернуть мою конфискованную нумизматическую коллекцию. У меня были, например, изумительнейшие греко-бактрийские тетрадрахмы, размером с царские серебрянные полтинники, изготовленные с феноменальным мастерством. Эта коллекция мне дорогá прежде всего с художественной точки зрения.

        - А где прошла Ваша юность?

        - Когда мне было три года, семья из Екатеринослава переехала в Туркестан, в Ташкент, где я учился в гимназии и где, будучи одиннадцати лет от роду, решил стать портретистом (6.) . До этого, как все дети, я рисовал дома  паровозы, а в гимназии,   увидев гипсовый слепок носа с частью глаза, я понял, что для художника нет ничего интереснее человеческого лица. Занимался я у преподавателя живописи из Кадетского корпуса в Ташкенте Сергея Петровича Юдина, чудесного художника, который заложил основу моего художественного образования (3.) .  Успех, если это подходящее слово, пришел ко мне в гимназии, где я любил прямо на школьной доске рисовать карикатуры на учителей. И я помню, как однажды на перемене неожиданно вошел преподаватель немецкого языка и математики Петр Христианович Пиркенталь, который, увидев карикатуру на себя, нарисованную во всю доску, не выказал никакой радости, а напротив, возненавидел меня на все последующие годы учебы. Несмотря на это, гимназию я закончил (7.) . Затем был Петербург, юридический факультет Университета и Академия художеств, а главное  — общение с Репиным. Познакомил меня с ним Чуковский, которому мой дядя, журналист, показал мои рисунки, а Чуковский показал их Репину, а 5 января 1914 года буквально втолкнул меня  к нему, так как у меня ноги не шли от волнения.

         - Чуковского я еще застал, я с ним встречался. Он умер лет двадцать назад. В «Чукоккале» есть Ваши портреты Репина, Ваши записи…

         - Репин в моей жизни значил очень много. Он написал личное письмо-рекомендацию Дмитрию Кардовскому, у которого я затем учился в Академии, и пригласил меня жить у него в Куоккале. Я ел знаменитый суп из сена… Я до сих пор вспоминаю эти замечательные среды у Репина и воскресенья у Чуковского. Там я встретил весь цвет русской интеллектуальной жизни Петербурга. Те три года были, вероятно, счастливейшими в моей жизни.

         - Кого из там бывавших Вы помните лучше всех?

         - Всех там бывавших я помню прекрасно, но особенно хорошо Маяковского, который там бывал и по средам и по воскресеньям. Однажды мы пришли к Чуковскому, когда Маяковский уже читал «Облако в штанах». Он остановился и начал сначала, хотя Репин просил его читать дальше. И когда он прорычал свою поэму, все с опаской оглянулись на Репина, известного своим консерватизмом, чтобы посмотреть на его реакцию. Репин же вскочил со словами «Браво, браво, какая сила!», и все успокоились. В «Чукоккале», кстати, факсимильно воспроизведены четыре вещи, которые со мной связаны: мой портрет работы Репина, портрет Репина моей работы, моя запись о жизни в Пенатах  портрет Чуковского.

         - Доводилось ли Вам бывать в «Бродячей собаке»?

         - Я помню «Бродячую собаку» — интеллектуальное кабаре в Петербурге, где собирались все наши модернистские поэты — Хлебников, Рукавишников, Кузмин, Брюсов. Кроме «Бродячей собаки» в то время была еще масса поэтических и артистических клубов. Был, например, артистический клуб «Алатр» в Москве. Артисты приезжали туда после спектаклей. Там я часто встречал Айседору Дункан. Однажды в этом клубе с ней произошел забавный случай. Она довольно много пила. Оркестр закончил играть, а Айседора всё еще хотела танцевать. Кто-то ей посоветовал обратиться к одному из братьев Покрассов, сидевшему за роялем. Вы этой музыки, наверное, не знаете — это были одни из самых знаменитых исполнителей цыганских романсов. Дима — самый маленький и самый уродливый из Покрассов — остался в России, а Сеня, его брат, приехал сюда, в Америку, и работал некоторое время в Голливуде. Так вот. Дима был необыкновенно маленького роста, а Дункан — огромная дылда. Она начала его обольщать — а у него ужас в глазах, страх невероятный. И он закричал: «Ах, оставьте! Я люблю другую!».

         - После революции Вы возвратились в Ташкент?

         - После революции я вернулся к родителям в Ташкент, где меня сразу назначили директором музея и преподавателем в мужской и женской гимназиях. Я был первым директором музея в Ташкенте с 1918 до 1921 года (9. ) .

         - Я знаю  этот музй, там и сейчас хранится замечательная живопись.

         - Это бывшая коллекция великого князя Николая Константиновича, которую он завещал городу (5.) . Меня назначили директором и преподавателем мужской гимназии, потому что я был тогда единственным образованным художником в Ташкенте. А моей помощницей назначили вдову великого князя. Она и жила при музее. Все слуги были узбеки и никого к княжеской чете не подпускали. Князь умер  собственной смертью в 1918 году.

         - Вернее, успел умереть…

         - О, да. Но 1921 году я вернулся в Петроград. Это время — с 1918 по 1922 год — было  неописуемо страшное. Ленин решил провести в жизнь коммунистическую идею экпроприации и объявил, что крестьянин должен оставить себе лишь необходимое для семьи, а всё остальное должно быть разделено с другими людьми. На что крестьяне, естественно, сказали «нет» и стали обрабатывать лишь тот махонький кусочек земли, который был им необходим для себя. И, по-моему, не пережившему это время невозможно представить себе, какой голод вызвала такая политика — ужас, ужас, буквально ничего не было. Деньги тогда ничего не значили, и нам платили продуктами. Когда я уезжал из Ташкента, мне дали на дорогу два мешка — мешок риса и мешок изюма. Этими запасами я сумел прожить полгода. Прекрасно помню также, как в 1922 году, уже во время НЭПа, за один из портретов я получил ряд великолепных продуктов — полтора фунта муки, полтора фунта сахара, бутылку рыбьего жира, фунтовую коробку леденцов. По дороге домой со всем этим богатством я заглянул в книжный магазин, что очень любил делать, и там увидел пастель Максима Де Тома, друга Эдгара Дега, которую помнил со времени французской выставки – она валялась в углу, в раме с разбитым стеклом. Не торгуясь, продавец отдал мне ее за три четверти фунта сахара. Я привел ее в порядок, сменил раму, долго хранил, но потом, сознавая, что это музейная вещь, подарил ее Музею западного искусства, где она и висит как мой дар. Вот какие были тогда времена. При всем том, как трудно жилось в это время, интеллектуальная жизнь в то же самое время была очень интенсивна.

         - А какое событие стало началом Вашей карьеры как художника?

         - Мои дебюты приходятся на тяжелый 1922 год. Кардовского перевели из Петербурга в Москву, потому что в Москве было легче. Я поехал с ним. Еще в Петербурге в январе 1921 года я сделал портрет Владимира Николаевича Давыдова, знаменитого актера, который тоже переехал в Москву, потому что поссорился с директором Александринского театра Юрьевым. Его перевели в Малый, где директором был Южин. В 1922 году Южин праздновал сорокалетие своей деятельности, и в комитете по празднованию был, конечно, Давыдов. Когда речь зашла о написании портрета Южина, Давыдов рекомендовал меня как ученика Репина. Поверили авторитету этого знаменитого актера, совершенно не зная никаких моих работ. У меня в то время от недоедания был страшный фурункулез, в том числе на лице, а одет я был в блузочку с поясочком. В таком виде я явился в роскошный  кабинет – это был бывший кабинет Теляковского, директора императорских театров. Встретил меня там, кажется, Федор Федорович Остроградский, который  заведовал всеми театрами, потому что был интимным другом Малиновской, комиссара всех театров. Он никак не мог поверить, что я — это я. Он долго расспрашивал меня о том, чем я занимаюсь, и наконец, воздев руки к небу, воскликнул: «Ну,  что ж, значит это всё-таки Вы. Звоните Александру Ивановичу, он ждет». До последнего момента он не мог поверить, что перед ним стоит человек, которому поручили такой ответственный заказ. Я позвонил Южину. Теперь я в свою очередь был удивлен не меньше Остроградского: Южин со мной разговаривал, как с Репиным, Серовым или Рембрандтом, по меньшей мере. Я предложил ему посмотреть мои работы, чтобы потом не разочароваться. Южин согласился и пригласил меня на обед. Это был мой первый нормальный обед за последние четыре года. Я-таки написал его портрет, который стал моей победой, так как меня сразу же причислили к Малому театру как художника. Это было замечательно, потому что давало мне возможность посещать любые театры. Сейчас в музее Малого театра хранится восемь сделанных мною портретов больших актеров - там есть Ермолова, Яблочкова, Станиславский, а в Третьяковской галерее – Илья Остроухов, в Бахрушинском – Давыдов... Это было начало.  Когда умер поэт Валерий Брюсов, я его рисовал на смертном одре. В Москве я написал портрет Собинова, он хранится в музее Большого театра. А портрет Шаляпина я написал спустя несколько лет, уже в Париже – он в Метрополитан-опера, я его как раз там на днях видел. Тогда же, в 25-м году, когда я писал Шаляпина, я сделал набросок к портрету дирижера Сергея Кусевицкого. Я, кстати, пел, как и мой отец, даже поступил в Петербургскую консерваторию, потом в Париже учился у Марии Климентовой Муромцевой, первой исполнительницы партии Татьяны, немного учился у Тито Руффо, у меня есть и его портрет, и. Я очень любил делать портреты музыкантов – писал Шаляпина, после войны я  рисовал Руффо, Беньямино Джильи, композитора Гречанинова, и Гилельса, когда он был у нас на гастролях. А портрет Гречанинова я подарил Институту Гнесиных.

         - Сколько же времени вы оставались в Москве?

         - Я прожил в Москве до 1924 года, до моего отъезда.

         - Вы закончили Академию художеств?

         - Академии я не закончил, хотя провел там немало лет, потому что она перешла в руки авангардистов, а это меня не устраивало. Художественное образование я завершил в музеях, театрах и так далее. Я не отказывался ни от какой работы. Государственное издательство заказывало мне какие-то рисунки, я делал портреты для Дома ученых. Единственное, от чего я отказывался — от плакатов: «Простите — не умею». Я готов был написать Ленина в три аршина, но не плакат. Я писал заявления с просьбой разрешить мне уехать учиться за рубеж, но к 1924 году получил одиннадцать отказов. Тогда я решил взять быка за рога и сам пошел в Министерство иностранных дел, где сказал: «Вы не имеете права портить мою жизнь». К великому удивлению, паспорт я через несколько дней получил. Но я был осведомлен, что очень часто, когда люди получали на руки готовые документы с открытыми визами, их арестовывали, заменяли фотографии и по этим паспортам засылали на Запад своих агентов. Паспорт я получил субботним утром. Это был ноябрь 1924 года, я только что закончил портрет художника Остроухова, который находится теперь в Третьяковской галерее. Франция в то время еще не признавала Советскую Россию, а с Австрией уже были дипломатические отношения. Австрийский атташе Эгон Мюллер хорошо меня знал, потому что я писал портреты всех его знакомых барышень - я сделал, кажется, пять рисунков. Платил он мне красками, холстами, которые привозил из Вены, а однажды даже подарил свой костюм, поскольку мы были с ним одного роста. Он и помог мне выехать, выдав австрийскую визу и позвонив в немецкое посольство с просьбой дать мне транзитную визу через Берлин. Собрался я за один день, взяв с собой только один маленький рисунок, который и теперь со мной. В воскресенье я простился с друзьями, в понедельник утром пошел в латвийское посольство, получил транзитную визу через Ригу и в шесть часов уже был в поезде. Так что они не успели у меня отобрать документы, и я был настолько этому рад, что, будучи в общем человеком непьющим, позволил себе выпить на вокзале две рюмки водки — это было прощание.

     Уезжал я учиться, а оказалось это прощанием с Россией навсегда.

    Приехав в Берлин, я сразу подал прошение об открытии визы во Францию. Три недели прошло — никакого ответа. Я был крайне расстроен, но случайно встретив на Курфюрстендам своего одноклассника по гимназии Сережу Куприянова, заговорил с ним о месье Кастанье, нашем бывшем учителе французского языка, который был когда-то генеральным консулом Франции в Ташкенте и очень близким другом нашей семьи (4.).  Я был одним из его любимых учеников, потому что по-французски говорил, как по-русски (у меня была гувернантка-француженка). Оказалось, что месье Кастанье сейчас заведует всем русским отделом в Министерстве иностранных дел во Франции. Я тут же пошел на телеграф и послал ему депешу. На следующее утро мне позвонили из посольства и сообщили, что моя виза готова. Выдали мне свободный пропуск, который я сразу поменял на нансеновский паспорт. С этого начались мои скитания. В Париже я жил до января 1933 года, когда я уехал в Америку.

          - Как складывалась Ваша жизнь в Париже?

         - Париж в то время был городом совершенно восхитительным. Часов в шесть в кафе на Монпарнассе собирались художники – или в Café du Dôme, или в La Coupole, или в La Rotonde, обменивались планами, мыслями, воспоминаниями… Была какая-то особая дружба между художниками, какой больше не существует. Сейчас, каждый раз, когда я приезжаю в Париж, я с грустью вспоминаю Париж моей юности — это два совершенно разных города.

         - А где Вы поселились?

         - Я сменил много студий, последняя была на рю Саблон, около Трокадеро. Число заказов постепенно увеличивалось, хотя и  очень медленно. Но мне очень, очень повезло – вот, посмотрите на эту фотографию, где я снят вместе с Вюйяром, у меня есть и два его портрета. Дело в том, что я познакомился с Жос Эсселем, хозяином галереи, продававшей вещи Вюйара и Пьера  Боннара и, если не ошибаюсь, за две картины — Тулуз-Лотрека и Сезанна — он купил имение Полиньяков — Шато де Клэ близ Весаля, где по воскресеньям собирался цвет французской интеллигенции.

    - Люси, жена Эсселя, была музой Вюйара на протяжении четырех десятилетий…

            - Меня приглашали каждое воскресенье. Там я писал маслом портреты писателей - Тристана Бернара, известного своими афоризмами, огромный портрет писателя и драматурга Ромена Коолюса, друга Тулуз Лотрека, иллюстрировавшего его книги – этот портрет я подарил «Обществу писателей». Вот, посмотрите этот каталог. Это -  герцог Альба, его портрет хранится в Прадо - я единственный ныне живущий художник, представленный в Прадо... Это - Афиногор, вселенский патриарх – за тридцать лет, что я его знаю, я четыре раза его писал.

              - Вместе с Константинопольский Патриарх Афиногор и Римским папой Павом VI они взаимно упразднили обоюдное анафематствование, которое продолжалось 900 лет…

              - А это  - король испанский Альфонс XIII, когда он еще был королем — в 1930 году. Это - знаменитая американская поэтесса - Мэриан Мур... Это - король румынский, я его тоже четыре раза писал, когда после войны он был  изгнанником в Португалии, а в двадцать седьмом году я написал портрет румынского короля Фердинанда. А вот мой Репин 1915 года. После революции я рисовал еще Юона, Коровина, Добужинского. Это - королева югославская Александра… Это премьер-министр Финляндии Таннер… А это мои сестры, одна из них умерла два месяца тому назад в Ташкенте.

         - Она прожила жизнь в России?

         - Я единственный из семьи, кто смог удрать... А это — седьмой портрет короля шведского Густава V, прадеда нынешнего короля. Это мне позирует директор Прадо… Это - нынешний король Испании Хуан Карлос, когда он еще был принцем Астурийским… Граф Сфорца, который потом стал премьер-министром Италии… Опять шведский король…Вот Джеймс Гудрич, он был губернатором и представлял Гувера в России, это он привез от него помощь в 1922 году… …Махараджа Патиалы, в Пенджабе…

         - А вот княгиня Трубецкая, это которая из Трубецких?

         - Она здесь жила в Нью-Йорке, потом переехала в Монте-Карло. Она давно уже умерла… А вот знаменитейший испанский поэт и драматург Эдуардо Маркина, сочинивший, во время правления Альфонса Тринадцатого новые слова к испанскому гимну, кажется, старейшему в мире. В эпоху Франко они были заменены другими…

         - А сейчас это – «песня без слов…».  Я вижу, Вы много портретов сделали в Испании.

         - Я поехал туда на три дня, а прожил там семь месяцев. По-испански я говорю совершенно свободно… А в Америке сделал то, чего никто никогда не делал - пятьдесят шесть портретов тех, кто в 1776 году подписал Декларацию независимости. Они изображены такими, какими они были в том достопамятном году. На эти портреты ушло четыре года исследований и работы. А во время войны я сделал сто портретов американских солдат, матросов, унтер-офицеров для их матерей – все они получили награды. Тут не хватает очень важных имен, таких как Индира Ганди и Раджив Ганди, которых я писал…Вот Бунин – у меня два его портрета, один сделан незадолго до его смерти…А вот портрет Дмитрия Сергеевича Лихачева.

         - А где Вы его написали?

         - Он меня пригласил сделать персональную ретроспективную выставку в Фонде культуры. Он приехал в Нью-Йорк в ноябре 1990 года и читал лекцию в Колумбийском университете, где мы и познакомились, и он изъявил желание посмотреть мои вещи. На следующее утро мне позвонили из русской миссии и попросили встретиться с Лихачевым, но предупредили, чтобы я не настаивал на долгом визите, так как Лихачев очень занят. Без двадцати одиннадцать они приехали: Денисов из миссии и Лихачев с дочерью. В двенадцать часов я сказал Лихачеву, что не могу простить себе, что не попросил его позировать мне хотя бы для беглого наброска. Он говорит: «А почему бы не сейчас?» — «Сколько же времени Вы мне можете уделить?» — «Сколько хотите». Он пробыл у меня еще три часа, потом, прощаясь, поцеловал, сказав: «Пожалуйста, не испортите то, что уже сделали».

          - А почему Вы решились переехать в Америку?

          - Я вовсе не собирался. Кризис 1929 года дошел до Франции очень поздно, но в 1932 году люди уже ходили с вытянутыми лицами. В то время я был довольно успешным художником, намеревался ехать на зимний сезон на Ривьеру и собрал друзей, чтобы попрощаться. Среди моих гостей было два представителя «Нью-Йорк Таймс», один — Перси Филиппс, который позже представлял «Таймс» в Канаде, другой — Билл Карни, веселый ирландец, который впоследствии работал в Мексике, где я его встречал в 1950-е годы и написал его портрет. Билл мне сказал: «Зачем тебе ехать на Ривьеру? Чтобы снова видеть те же мрачные лица? Поезжай в какое-нибудь новое место, познакомься с новыми людьми. Поезжай в Америку!» — «Если ты мне достанешь визу и каюту, я поеду первым же пароходом». Была суббота, «Левиафан» отплывал в понедельник утром. Билл позвонил в посольство. Так как у меня была приличная репутация, всё, что пожелали видеть в посольстве, это мой обратный билет. Билл позвонил в «United States Lines», пароходную компанию, и на корабле оказалась свободная каюта. Рано утром в понедельник я был на этом пароходе.

          Я совсем не собирался здесь оставаться. В течение полутора лет я всё еще оставлял за собой свою студию в Париже. Америка в то время была замечательно интересна. Метро стоило пять центов, молоко — семь центов, а когда повысили цену до одиннадцати, разразился невероятный скандал. Это было действительно чудесное время — никакого бандитизма, никакого разбоя. Тогда как раз появилось звуковое кино, и, чтобы поскорее овладеть английским языком, я по нескольку раз в день смотрел один и тот же фильм, вслушиваясь в речь актеров  и повторяя про себя реплики актеров.

    И Вы стали опять получать много заказов?

    Нет, не много. Я никогда не был жадным. Я потерял уважение к деньгам во время голода: можно было иметь миллион рублей золотом, но негде было купить кусок настоящего хлеба — его не было. Я никогда не имел никаких отношений с галереями. У меня было две выставки по приглашению Вильдестайна, а это самая большая галерея в мире. У меня никогда не было агентов, и я никогда не гонялся за большими ценами. В  Америке успех приходил ко мне медленно. Ещё когда я учился в России, я усвоил два табу: не писать с фотографий и избегать тех, кого здесь именуют press agents. Этим правилам я следую до сих пор. Поэтому, когда обо мне здесь что-нибудь писали, это было не по моей просьбе, я никогда за это не платил ни цента. Поэтому у меня всё происходило очень медленно. В моем послужном списке  пять королей, и если бы я был американцем, эту весть давно бы уже разнесли по всему свету.

    Как сложилось, что Вас приглашали европейские монархи?

    Случайность… Первым был шведский король, в 1927 году. Он был другом Джеферсона Девиса Коэна, который был председателем железнодорожной компании «Wagons-lits». В Каннах я написал портрет жены Коэна, и он мне заказал портрет шведского короля. Тот был так доволен, что тут же заказал второй портрет — для своей жены, который был послан в Рим. Заказ от румынского короля я получил, потому что написал портрет депутата Поля-Бонкура, его адвоката, – король увидел этот портрет, и он ему понравился. С испанским королем было то же самое. Когда я в 1930 году приехал в Мадрид, человек, который устроил мне билет и визу, заказал мне этот портрет для университета, который в то время только строился.

         - Из России вы уехали хоть и молодым, но все-таки уже взрослым человеком. Как Вам приходилось первое время в Париже?

         - Первое время было очень трудно, как и первое время в Нью-Йорке, где я должен был опять все начинать с самого начала, и мои короли никакого отношения к этому не имели. Я верю в Бога и я могу рассказать много случаев, когда Господь меня охранял – еще с детских лет. Вот, например, случай с визой в Париж… А недавно у меня был ужасный случай: я попал под автомобиль, но в тот день, на Рождество, я в первый раз надел на себя очень тяжелое пальто, и это спасло мне жизнь. Или еще один случай. В гимназии я никогда не любил математику, особенно геометрию и тригонометрию. Есть такая теорема усеченной пирамиды, которой я никак не мог осилить. В день, когда у нас был выпускной экзамен по математике, я подошел к одному из наших лучших учеников, который хорошо разбирался в математике, и попросил объяснить мне эту теорему. Он мне ее объяснил, и что же Вы думаете — её я и получил. Но кроме неё, мне достался «спор Гальвани и Вольта», о котором я ничего не знал.

    - О природе электричества, на основании сокращении мыщцы лягушки под  воздействием электрического тока…

     - Я отрапортовал теорему, но если бы меня после этого попросили сказать что-нибудь по поводу опыта Гальвани и Вольта, я мог бы только сказать, что Гальвани и Вольта делали опыты с электричеством. Это всё, что я об этом знал. Но после первого вопроса меня отпустили. Вот такие мелочи, которые я не считаю случайными. Однажды, когда я в самом начале революции вернулся в Ташкент, я рубил на дворе дрова. Я переусердствовал, и попал острием себе по голове. Доктор сказал, что если бы я попал на несколько миллиметров попал глубже, меня бы уже не было.

         - А знали ли Вы в те довоенные годы, а потом в послевоенные, что происходило в России — о сталинском терроре, о лагерях?

         - Очень мало. Я совершенно потерял связь с семьей. Я не знал, где мои родственники. В 1960 году я был приглашен в Финляндию - писать портрет президента Кекконена. Через его канцелярию мне удалось получить телефон моей сестры, которая жила в Москве и заведовала вокальным отделением в Институте Гнесиных. Я поговорил с ней по телефону — Вы не можете себе представить, какой у нее был испуганный голос, она боялась слово сказать. От неё я узнал, что мой отец умер за восемнадцать лет до этого, а мама пережила его на тринадцать лет. Когда я спросил ее адрес, она сделала вид, будто не слышала этого вопроса. В общем, я мало знал о том, что происходило в СССР.

         В свое время я дал себе слово никогда не интересоваться политикой. Кроме того, я дал себе слово никогда не иметь никаких биржевых акций. Когда весной в 1932 года я приехал на Ривьеру, я там встретил знаменитого русского художника Сорина, имевшего друзей среди «тузов» и заработавшего очень много денег. Вместо того, чтобы веселиться на пляже, он сидел в маклерской конторе и следил, как его деньги таяли. И тогда я дал себе обещание, что никогда не буду покупать себе никаких акций. Я всегда жил на то, что зарабатывал своим трудом. Я никому не должен ни цента. Мне же некоторые люди должны довольно много денег.

         - Если позволите, последний вопрос. Общались ли Вы здесь или в Париже с русским художественным кругом?

         - В Париже — больше, здесь — очень мало. Здесь вообще было мало настоящих художников. Те, кто понаехали из Советского Союза, претендовали на авангардизм. Это всегда производит тягостное впечатление, потому что авангард не в характере русского мышления, и это всегда выглядит фальшиво. Но я очень хорошо знал нескольких поэтов. Например, Ваню Елагина, а еще в России - Клюева. Мне же скоро будет девяносто шесть. Почти все, кого я знал, ушли. Например, Марк Алданов, чей портрет у меня здесь висит. Семьи у меня нет. Женщины, в которых я влюблялся, искали богатого мужа. Пока между нами был роман, всё было хорошо, но как только мои намерения становились серьезней, меня отправляли в отставку, предлагая взамен дружбу. Но одна подобная эмоциональная трагедия дала мне самую красивую, быть может, дружбу в моей жизни — с дамой, с которой мы знакомы с 1927 года, она до сих пор живет в Париже. Приезжая в Париж, я всегда у нее останавливаюсь. Если я ей долго не звоню, она звонит сама, чтобы узнать, как у меня дела. Кстати, когда я попал под автомобиль, я неожиданно узнал, сколько у меня добрых друзей, которые звонили отовсюду. Это была единственная польза от этого случая…

    Комментарии третьего участника беседы, Владимира Проскурина :

    1.Мейлах Михаил Борисович ( р. в 1944 г., Ташкент ), доктор филологических наук, профессор Страсбургского университета , специалист по романской филологии и новейшей русской литературе, член Союза писателей и ПЕН-клуба. Был арестован  в 1983 г.. за хранение и распространение нелегальной литературы, «самиздата» и приговорен к 7 годам лишения свободы.

       Сын литературоведа Бориса Соломоновича  Мейлаха ( 1909-1987) , пушкиниста, автора монографии  «А.С.Пушкин, Очерки жизни и творчества» (М., 1949 г.,Сталинская премия) . В годы  Второй мир. войны Мейлах-старший  жил в Ташкенте, преподавал  в САГУ, где  получил степень доктора филологических наук ( 1944 г.)

    3. Юдин Сергей Петрович (1858- 1933  ) , воспитанник Санкт- Петербургской Академии Художеств  ( 1902  г. ) , мастер пленэрного этюда, пейзажист , преподаватель рисования Ташкентского кадетского корпуса  ( с 1905 г.) , один из инициаторов устройства  1-й Туркестанской   выставки картин и предметов прикладного искусства ( 1911 г.) , которая проводилась  силами Пушкинского общества в Ташкенте.М.А. Вербов вспоминает : «занимался я у преподавателя живописи из Кадетского корпуса в Ташкенте Сергея Петровича Юдина, чудесного художника, который заложил основу моего художественного образования».

    4. Кастанье Жозеф-Антуан ( Иосиф Антонович) (р. в 1875 г., Гайак (Франция) –у. в 1958 г., Монпелье ( Франция ) ,археолог, этнограф, лингвист, специалист в области изучения памятников истории и культуры Киргизской степи .Получил педагогическое  образование в лицее Тулузы. В России с 1899 г., попечитель Кавказского , затем Оренбургского  учебного округов, преподаватель  Оренбургского (Неплюевского) и Ташкентского кадетских  корпусов. С 1902 г. действительный  член  , с 1909 г. вице-председатель  и главный  хранитель музея Оренбургской ученой архив.ной  комиссии ( с 1904 г.заведующий  ее археологической  секцией) . С августа  1912 г. жил и работал в Ташкенте: преподаватель  французского  языка, был  классным  наставником Ташкентского  реального  учтлища ; член Туркестанского кружка любителей археологии и Туркенстанского отделения  Русского географического об-ва  ; с 1920 г. председатель  археологическрй секции ЦУАРДЕЛа (  Комиссии по охране памятников старины и искусства ТуркАССР).

           Исполнял обязанности консульского агента ( Ташкент, 1915 -20 гг.) , оказывал помощь военнопленным французского  происхождения .В сентябре 1920 г. опасаясь ареста эмигрировал во Францию. Последняя должность – заместитель  директора службы информации и прессы МИДа Франции.

    5. Николай Константинович  (он же полковник Волынский; литератор Искандер;    в советское  время – гражданин Н.К Романов ) (  род. 2 февр. 1850 г., СПб. – у.14 янв.1918 г., Ташкент),  августейший внук российского  императора  Николая Первого . Был  отлучен от наследования и сослан в силу причин в Туркестанский край, где направил свою деятельность на орошение опустыненных районов, стр-во железных   дорог, каналов , судоходство. Его трудами  преобразилась Голодная степь; художественные коллекции опального князя составили  основу музеев  Средней Азии, его вкусы и пристрастия повлияли на многогранную творческую  жизнь Ташкента и  Туркестанского края .С осени 1878 г. вместе с  видными учеными, художниками , фотографами России совершал  научные  комплексные экспедиции по изучения памятников истории и культуры  (под статьями  подписывался псевдонимом Искандер; этим же псевдонимом названы новые поселения ) .С  лета 1881 г. Н.К.  жил  в Ташкенте , в собственном доме  ( 1883 г., архитекторы  А.Л.Бенуа и В.С.Гейнцельман).  Княжеский  особняк или Белый Дом  был возведен  в стиле  прусского  охотничьего  домика, с прекрасной картинной  и художественной  галереей, коллекцией огнестрельного  оружия и трофеев охоты. Собрание князя составило фонды Узбекских  Музеев. 

    7. Ташкентская мужская гимназия открыта в 1876 г. М.А. Вербов вспоминает, « когда мне было три года, семья из Екатеринослава переехала в Туркестан, в Ташкент, где я учился в гимназии и где, будучи одиннадцати лет от роду, решил стать портретистом...».

    8.Кадетский корпус, первоначально Ташкентская приготовительная кадетская школа,  открыта 1 сентября 1900 г. на базе классов 2-го Оренбургского кадетского корпуса, на 100 воспитанников. 8  мая 1904 г. школа преобразована в корпус ( директор полковник И.М. Бонч-Богдановский). С 5 октября 1904 г. Ташкентский имени Алексея Наследника Цесаревича кадетский корпус ( с 31 августа 1917 г. –военная гимназия) .

    Корпус закрыт  6 ноября 1917 г. В стенах его разместились ташкентская   больница на 1000 коек, медицинский факультет САГУ, позднее  Ташкентский мединститут.  

    9. Художественный музей в Ташкенте. Его начало ведут с национализации в декабре 1918 года дворца, имущества и коллекции Великого князя Николая Константиновича. В 1918-35 гг. здесь располагался Музей искусств Узбекской ССР ( в 1918 г. созданный при народном университете ;  с 1922 г.- Главный Туркестанский музей; с 1925г. – Средне-Азиатский) . Но, другие  историки полагают, что Ташкентский музей был образован в 1876 году.

    М.А.Вербов вспоминает : «После революции я вернулся к родителям в Ташкент, где меня сразу назначили директором музея и преподавателем в мужской и женской гимназиях. Я был первым директором музея в Ташкенте с 1918 до 1921 года».

    10.Сулюктинские угольные копи ,  расположены в Баткенской области Киргизии , в Туркестанском хребте на высоте 1380 м нум. Национализированы советской властью  в марте 1918 г.

    Подготовил к публикации, составил комментарий Владимир Проскурин .

     

    Категория: Историко-географические очерки | Добавил: semirek (29.12.2011)
    Просмотров: 1304 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]